Города и Страны

Испанская Площадь в Риме

Вечный город Рим известен нам, прежде всего, по школьному курсу истории, но там он рассматривается только под одним ракурсом — археологическим. Я ждала встречи несколько с иным Римом, который был показан в фильме "Лиззи Магуайер": солнечным, волшебным, легким, романтичным.

Площадь Испании в Риме, Испанская лестница, дом Монстров

Неудивительно, что в плеере у меня звучали песни "Volare", "Arivederchi Roma" и все в таком стиле.

Несмотря на то что мы проснулись рано, пришлось проснуться и быть начеку, так как в римском метро очень много карманников, а когда мы зашли группой в вагон, некоторые сеньоры начали разминать руки, переглядываться и заглядывать в открытые сумки. Контролировать ситуацию сложно, так как все вагоны соединены между собой воедино и попрошайки ходят во время движения поезда от первого вагона до последнего. Одной девушке из нашей группы вообще разрезали лезвием кожаную курточку в области кармана, так что будьте на чеку.

В карте метро разобраться довольно просто: все две ветки (зеленое ответвление идет к аэропорту) и мало станций. И это неудивительно, поскольку, когда начинают рыть туннель для каждой новой станции, обязательно что-нибудь находят от древних римлян. На этом земляные работы прекращаются на неопределенное время, территорию перекрывают и подключаются археологи.

Мы сели на красной ветке на станции "Anagnina" и доехали до станции "Spagna". Наверное, это была самая напряженная поездка за всю мою жизнь, по крайней мере, одна из тех, когда слышишь, как сердце стучит в такт колесам поезда. Столько мошенников, бродяг и музыкантов я еще нигде не видела. Поверьте, фраза "Prossima fermata Spagna uscita lato destro" была для нас самой желанной. Нет, я не знаю итальянского, но у диктора в вагоне такой неприятный голос, что названия остановок звучат до сих пор в голове.

Кстати, билеты на метро продаются в автоматах перед входом. Вынырнув из мрачного метро, вы окажетесь возле нарядных зданий персикового цвета и пышных пальм. Идите прямо по улице Via dei Condotti мимо бутика "Dior".

Затем будет "Prada" и много других модных бутиков.

Но мы спешили увидеть не гламурную одежду, а совсем другую, архитектурную красоту. Здание слева на фото ниже — старинная английская чайная, а справа от лестницы — музей английского поэта-романтика Джона Китса и П.Б. Шелли с подлинными рукописями. Китс умер именно в этом доме от чахотки 23 февраля 1821 года.

На холме Пинчо стоит обелиск Саллюстия и французская церковь Тринита-дей-Монти — это действующий католический храм, дошедший до нас с 16 века. Чтобы в него попасть, придется преодолеть 138 ступенек — любимое место встреч итальянцев. Интересно, что раз в год на них проводят показ мод, т.е. ступени выступают в качестве подиума. Ступеньки называются испанскими, потому что рядом находится испанское посольство.

Возле ступеней непременно остановитесь возле фонтана Баркачча (с итальянского "баркас") в барочном стиле. Его построили в 1598 году по проекту Пьетро Бернини как память о катастрофическом наводнении реки Тибр в том же году. Говорят, когда уходила вода, где-то в этом месте баркас сел на мель. Этот фонтан пользуется большой популярностью у туристов благодаря фильму "Римские каникулы" с Одри Хепберн в главной роли. Обратите внимание, что все фонтаны в Риме питьевые. В них попадает вода из древних акведуков, которые неплохо сохранились.

От фонтана продолжаем наш путь дальше. Не вздумайте ехать в центр города на машине, сюда разрешен въезд по специальным пропускам. В крайнем случае можно арендовать велосипед или мотороллер, если у вас есть права международного образца.

Впереди мы можем наблюдать дворец Испании (Палаццо ди Пропаганда Фиде) и колонну с Девой Марией на вершине (Colonna dell’Immacolata), олицетворяющую непорочное зачатие как неоспоримую библейскую догму. Когда-то это здание являлось центром обучения миссионеров, которые разъезжались впоследствии по всем странам и континентам и распространяли христианскую веру.

Рим — очень спортивный город, здесь сложно найти толстых людей, а в магазинах нет больших размеров. Удивительно, что несмотря на снег, которого не было в Риме 40 лет (именно по этой причине закрыли Колизей, но об этом позже), марафон состоялся. Для женщин размерный ряд обычно заканчивается на 46 размере. Имейте это ввиду.

Персональный совет для девочек, девушек и женщин — забудьте про каблуки. Здесь это неактуально и немодно, плюс ходить по брусчатке целый день — а исторический Рим весь такой — будет весьма утомительно.

Статуя Девы Марии на площади Испании, на мой взгляд, похожа на киевский монумент независимости Украины на Майдане. Но это мое сугубо личное мнение. У подножия сидят четыре статуи — Давида, Иезекииля, Исаии и Моисея.

Рядом с колонной находится жилой дом известного скульптора Джованни Бернини. Кстати, его отец Пьетро является автором проекта лодочки возле испанских ступеней,а Бернини младший известен проектом купола Собора святого Петра в Ватикане, фонтана Четырех Рек на площади Навона и целым рядом других шедевров.

От площади Испании рукой подать до следующей достопримечательности с мировым именем — самого крупного фонтана Рима. Догадались, какого?

А с другой стороны, ведь это только игра ума, не более, говорю я себе. Есть вот этот день, это кладбище. Вот это я здесь, без всяких сомнений… И это, повторяю, одно из самых прекрасных, тишайших, поэтичнейших на свете кладбищ. Уже Гете хотел быть здесь похороненным, даже, в какую-то мрачную минуту своего вообще не мрачного пребывания в Риме, нарисовал свое будущее надгробие (прямо у пирамиды). «О как счастлив я в Риме…», О wie fühl‘ ich in Rom mich so froh! Да и как не быть в Риме счастливым, в Риме, думаю я, счастливым быть так же легко, как в других местах легко быть несчастным. Потому что боги всегда здесь с тобою… Капитолийский холм второй Олимп для тебя, говорит Гете (в седьмой «Римской элегии»), обращаясь прямо к Юпитеру. Позволь мне, Юпитер, здесь быть, и ты, Гермес, как настанет срок, мимо Цестиевой пирамиды, проводи меня тихо в Аид… Dulde mich, Jupiter, hier, und Hermes führe mich später / Cestius Mal vorbei, leise zum Orkus hinab. Был некий шведский барон, с которым Гете подружился в Риме; шестьдесят лет спустя барон этот, в возрасте девяноста трех лет, снова приехал в Рим со своей внучкой. Зачем? спросили у него, в вашем возрасте… А затем, ответил он, что я шестьдесят лет назад, уезжая из Рима, твердо решил сюда вернуться, и вот теперь исполняю задуманное. И не только затем я приехал, чтобы еще раз увидеть Рим; нет — я хочу умереть здесь. Почему же именно здесь? спросили его. Видите ли, дело было так. Когда Гете уезжал из Рима, мы спустились с ним вместе с холма Тестаччо и расположились у пирамиды на кладбище, где уже тогда хоронили протестантов. Гете никак не мог примириться с отъездом из Рима. О, воскликнул он, быть здесь похороненным, лежать здесь мертвым — вот это было бы прекрасно, бесконечно прекраснее, чем жить в Германии. Но послушай, Вольфганг, сказал я ему (это «Вольфганг» прелестно, не правда ли?) — послушай, Вольфганг, сказал я, тебя ведь ждут великие дела, великие задачи, которые только ты можешь выполнить, поэтому ты должен жить, но что, собственно, мешает тебе обрести последний покой здесь, возле пирамиды Цестия? Ты прав, воскликнул он, вскакивая на ноги, так я и сделаю! Но и ты должен сделать то же, тогда смерть снова соединит нас. Поклянись же, что в смерти мы снова встретимся здесь. — Клянусь, отвечал я ему, и мы заключили друг друга в долгие и крепкие объятия (какие это были все же другие люди, на нас непохожие…). На следующий день он уехал — и я больше никогда его не видел. Таков рассказ барона Гильденстуббе (Gyldenstubbe), записанный неким Юлиусом фон Унгером. Гете своего обещания, в отличие от барона, не выполнил — или, если угодно, выполнил его неким странным, косвенным, «демоническим» образом, отправив в итальянское путешествие своего несчастного сына Августа, каковой во время этого путешествия и скончался, чтобы, словно замещая отца (и как если бы это было то единственное, в чем он, неудачник, мог отца заместить, заменить…) обрести, наконец, покой здесь, на этом кладбище — «вызывающее зависть место успокоения» (beneidenswerthe Ruhestätte), как пишет по этому поводу сам, к тому времени уже переваливший за восемьдесят лет, Гете, с той пугающей отстраненностью, которая бывала ему свойственна; могилу его, то есть сына, с рельефом работы Торвальдсена на памятнике, усердно посещают, конечно, немецкие внимательные туристы. Русские ищут других могил, могилу Брюллова, могилу Вячеслава Иванова (перезахороненного в 1986 году с другого кладбища в могилу своей дочери Лидии) и многочисленные могилы русских аристократов с их легендарными именами и титулами, на некоторых камнях странно и трогательно измененными итальянским, французским, итало-французским, фантастическим написанием — Principessa Emilia Ouroussoff, или — Nicola Souhodolsky, Colonello dei Corazzieri della Guardia Imperiale Russia… Это совсем не мрачное кладбище — в отличие, по-моему, от знаменитого венецианского «острова мертвых» (Венеция вообще мрачная, Рим совсем нет), еще и потому, может быть, что «живая жизнь» здесь всегда где-то рядом, ты не слышишь ее, но знаешь, что она за стеной.

Слышишь птиц, слышишь чьи-то шаги, смутные голоса, запах хвои, понемногу согревающейся на еще невидимом, но уже ощутимом солнце, смотришь и снова смотришь на кипарисы, и сосны, и пинии, поднимаешь с земли большую, круглую шишку, приятно покалывающую ладонь, относишь ее, ходя кругами, на могилу Китса, зачем, собственно?

Испанская площадь в Риме — самое популярное место в городе

просто так, сам не зная зачем, опять останавливаешься перед памятником ему.

Это — мысль тоже ведь ходит кругами — в Риме не единственное место, с Китсом связанное. Есть еще — Испанская площадь, Piazza di Spagna, с ее знаменитой лестницей и церковью Santa Trinità dei Monti наверху. Внизу, на площади, у основания лестницы и как бы поднимаясь с нею вместе, — тот дом, где Китс умер и где теперь музей, посвященный ему и Шелли; беленькая девушка, проверявшая на втором этаже билеты, купленные на первом, сообщила мне, что родом она из Финляндии, что на деньги, которые получает она за свою деятельность по проверке билетов в музее Китса и Шелли, прожить в Риме никак невозможно, но что она готова терпеть любые лишения, лишь бы жить здесь, а не где-нибудь; я ее понял. В комнате, где он умирал, я задержался надолго, глядя на его посмертную маску, кушетку, не знаю уж, подлинную или нет, ту самую или, как в большинстве музеев, такую, какая могла бы быть, глядя, главное, из углового окна на саму Испанскую площадь с ее туристскими толпами и сувенирною суетой. Соловей, пишет Китс в своей великой «Оде», не рожден для смерти (thou wast not born for death, immortal bird), соловей всегда тот же, один и тот же во все времена, голос, который я, Китс, слушаю этой преходящей ночью (this passing night) — это тот же голос, который слышали, когда-то в древности, император и клоун, который библейская Руфь слушала, тоскуя по дому. У Борхеса есть любопытный текст, посвященный китсовскому соловью; по его мнению, Китс провидит здесь платоновскую «идею соловья», непреходящую и бессмертную, вновь и вновь воплощающуюся в конкретной, смертной, маленькой птичке. Так это или не так, есть навсегда бессмертный китсовский соловей и сам Китс, вот в этой комнате умиравший от туберкулеза, когда-то, в последний, самый последний раз в жизни, подошедший, наверно, к окну… И что было в этом окне? Какие-то люди, какие-то дети на ступеньках лестницы, какие-то экипажи, фиакры. То, что сам я видел, через сто восемьдесят три года глядя в то же окно, вдруг представилось мне как что-то, подобно соловью, «идее соловья», неизменное, как такая же бессмертная, непреходящая картина, видимая — из любого окна, где угодно, любым, преходящим, днем. Всегда есть какие-то дети, что-то кричащие, требующие мороженого, всегда какие-то люди куда-то идут, разговаривая друг с другом, всегда слышны их шаги, плеск фонтана, шум отъезжающего такси. Тот, кто смотрит на все это из окна, умрет ли он сегодня или неизвестно когда, вот он-то, во всяком случае, смертен, кто бы он ни был. Думая обо всем этом и думая, продолжая думать о странности всего, что мы видим, о других, неизвестных нам смыслах нами видимого и с нами происходящего, начал я сочинять стихи, которые через несколько дней, уже уехав из Рима, закончил; вот они:

Окно, из которого Китс
смотрел, умирая, на Piazza
di Spagna. Никто не
знает, о чем это все, эти дети

кричащие у фонтана,
сидящие на ступеньках
знаменитой лестницы, этот
седой фотограф,

пристающий к туристам,
звук воды, стук шагов.
Все это есть, вот, всегда.
Как тот соловей, не рожденный

для смерти (not born
for death), так и это, во всяком
окне, всегда то же, и те же
дети, крики, мороженое,

и тот же фотограф, фонтан,
продавцы сувениров.
Только смотрящий, кто бы
ни был он, всегда смертен.

А между тем, думаю я теперь, пускай смотрящий и смертен, сам взгляд его, сам акт смотрения, так скажем, неизменен, все тот же, и в своей неизменности как будто поднимает смотрящего над бренным его бытием. Есть что-то божественное в акте зрения, в глазах. Тот, кто смотрит, всегда немного — Юпитер. Любой взгляд — намек на бессмертие. Не об этом ли думал Гете, когда писал о «солнечной природе» глаза, позволяющей ему «видеть свет» (Wär’ nicht das Auge sonnenhaft, / Wie könnten wir das Licht erblicken?) — точно так же, как «божественное в нас» только и может быть «восхищено Божеством» (Lebt nicht in uns des Gottes eigne Kraft, / Wie könnt uns Göttliches entzücken?)? Не совсем, наверное, но может быть отчасти об этом. И не отсюда ли это, не мне одному, должно быть, знакомое, желание всегда, вообще и только, смотреть; вообще не быть, только видеть; превратиться в сплошные глаза? Я смотрю и смотрю, я совершенно, пускай ненадолго, свободен и счастлив, я уже не я, но я только взгляд мой, уже как будто не мой, просто взгляд, столь же, в конце концов, вечный, как и то, что он видит, туристы в окне или сосны на кладбище. — Между тем на кладбище что-то вдруг изменилось; соотечественники мои, очевидно покончившие с торговлей, вдруг обнаружились и по эту, внутреннюю, сторону пятнистой, совершенно чудесной, как все римские стены, стены; две золотозубые коженнокурточные тетки уселись на лавочке совсем неподалеку от Шелли, обсуждая выручку, поедая бутерброды из засаленных бумажек, куря, втаптывая окурки в гравий дорожки, не обращая внимания на проходящие сквозь них тени, на блуждающих призраков, на Томаса Гарди, удаляющегося под руку со своей Эммой. «Боже, пронеси соотчичей!», как, помнится, восклицал в «Дыме» Литвинов. Я постарался уйти от них подальше, продолжая разглядывать надписи. Вот великие, если верить рассказам специалистов, русские танцоры Александр и Клотильда Сахаровы, «поэты танца», как написано на надгробии; вот американский поэт-«битник» Грегори Корсо, умерший совсем недавно, в 2001 году; вот странное, 1933 года, надгробие с обнаженной мужскою натурой, откровенной анатомией этой натуры, что-то, чего я, кажется, ни на каком другом кладбище вообще в жизни не видел.

А вот, наверное, самая трогательная — в своей краткости — надгробная надпись из всех мною виденных, раскрытая каменная книга, небольшая, почти у самой земли; на левой странице: «ЗОРАН ПОПОВИЋ. 29 окт. 1944 — 19 дец. 1944»; на правой, наискось: «МАМА». Пятьдесят один день прожил, значит, этот Зоран на свете. И кто была его несчастная — сербская? — мама, что она делала здесь, в этом военном Риме, где незадолго до того скинули Муссолини, куда вошли немцы, откуда их вышибли, впрочем, без боя, за пять, что ли, месяцев до рождения младенца? Что было с ней потом, куда она делась? Мы ничего не знаем, мы окружены неведомым, все не так, все о чем-то другом… И смерть, может быть, что-то значит другое? Так, во всяком случае, утверждает — оттуда, из смерти — некая Грета Вайан, тоже здесь похороненная, 1 января 1942 года родившаяся, 7 апреля 2000 покинувшая сей мир. Rien n’est ce qu’il a l’air d’être, même la mort. «Ничто не является тем (или, лучше: не есть то), чем кажется, даже смерть», написано на ее простом и строгом надгробии. Читала ли Гарди эта мне неведомая француженка, родившаяся во время той же, значит, Второй мировой войны (где, в каком ужасе?), читал ли Гарди тот, кто ее хоронил, кто эту надпись заказывал каменщику? И кто, опять-таки, была эта Грета Вайан, какую жизнь она прожила, чем казалась ей эта жизнь, чем на самом деле была она? Была, как я впоследствии выяснил, такая актриса, снявшаяся в разных фильмах в неглавных ролях; по всей вероятности это она и есть… Оказалась ли для нее смерть — не тем, чем кажется? А ведь это и есть, разумеется, самый главный вопрос. Я вышел, наконец, за кладбищенские ворота, свернул в боковую, с ржавыми гаражами и разбитой брусчаткой улицу, вполне достойную проходить через Старый Оскол; я еще должен был встретиться в этот день со скучнейшей, насквозь католической, титулованной австриячкой, с которой, впрочем, мы довольно вкусно поужинали в крикливом, недорогом и даже не очень туристическом ресторане недалеко от Piazza Navona.

GuruMustSee.ru

Площадь Испании и фонтан Треви — одни из самых главных достопримечательностей Рима. Расположенная на площади знаменитая лестница является одним из самых популярных туристических мест в Риме. Любят это место и сами римляне, часто выбирая испанскую лестницу как место для встреч и свиданий.

Площадь Испании

Если идти к площади Испании со стороны виллы Боргезе, то первый объект достойный внимания туриста будет церковь Пресвятой Троицы, которая была построена французами в конце 16 века. Эта церковь находится на самом верху испанской лестницы и часто служит предметом фотографирования.

Церковь Пресвятой Троицы

В средние века на площади Испании находилась резиденция испанского посольства при дворе Ватикана. Отсюда и произошло название площади.

площадь Испании в 2018 — 2019

Дворец испанского посольства доминировал над всей площадью Испании.

Вид сверху на Испанскую лестницу

Чуть позже это место облюбовали и французы, которые возвели на холме Пинчо церковь Святой Троицы.

Вид с Холма Пинчо

История Испанской лестницы

В 17 веке было решено построить монументальную лестницу, по которой верующим было бы удобно подниматься к церкви Святой Троицы. Испанская и французская диаспоры предложили свои варианты проекта лестницы, и каждая из сторон настаивала именно на своем варианте, не желая уступать другой стороне. В конце концов, в дело вмешался Папа, который решил поручить строительство лестницы архитектору Франческо де Санктису.

Вид на Рим с вершины Испанской лестницы

В 1997 году испанская лестница была отреставрирована.

Строительство Испанской лестницы

 У самого подножья лестницы находится знаменитый фонтан Баркачча, выполненный Пьетро Бернини.

Фонтан Баркачча

От фонтана начинается одна из самых шикарных улиц Рима – Виа деи Кондотти, на которой расположены одни из самых дорогих магазинов в городе.

Улица Виа деи Кондотти

А примерно в 100 метрах от фонтана находится знаменитое кафе Греко, открытое в 1760 году. В конце 18 века площадь Испании стала любимым местом в Риме путешествующих английских аристократов, которые любили посидеть за чашечкой чая в этом кафе.

Кафе Греко

В нем бывали такие великие люди как Гете и Шопенгаэр, а Гоголь любил приходить в это кафе во время работы над мертвыми душами.

На южной стороне площади Испания находится дворец Фиде, в котором проходили обучение миссионеры перед своей отправкой в языческие страны.

Дворец Фиде

Также рядом с площадью находится Мариинская колонна, установленная в 1856 году по указанию папы Пия Девятого.

Мариинская колонна

Фонтан Треви

Это один из самых знаменитых фонтанов в мире. На месте фонтана еще в античные времена находился источник, который питал Рим водой.

Фонтан Треви

Фонтан Треви был построен в эпоху барокко архитектором Николой Сальви. В центре фонтана стоит фигура бога Нептуна, который правит повозкой запряженной парой морских коней. Рядом с Нептуном две статуи, которые являются символами роскоши и здоровья.

Фонтан Треви ночью

Площадь Испании и Фонтан Треви на карте Рима

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *